Образ Бога в гимне Клеанфа

Гимн начинается как обычная культовая молитва — с эпитетов, вполне традиционных для Зевса: κύδιστε (славнейший), πάνδωρε, κελαινεφές, ἀρχικέραυνε (владыка молнии). Но уже в первой строке к этим именам присоединяется слово, которое взрывает рамки обычного культа: πολυώνυμε — «многоимённый». А объясняется это через отождествление Зевса не с одним из олимпийцев, а с началом самой природы: φύσεως ἀρχηγέ, νόμου μέτα πάντα κυβερνῶν — «вождь природы, всем правящий по закону». Отсюда сразу два следствия: во-первых, «Зевс» здесь — не собственное имя личного бога среди других богов, а обозначение того единого начала, которое разные культы называют разными именами; во-вторых, само правление описано глаголом κυβερνῶν — «кормчий», метафора не деспотической, а направляющей, «рулевой» власти.

Дальше эта власть конкретизируется через два образа. Первый — гроза и молния, ἀμφήκη, πυρόεντα, ἀειζώοντα κεραυνόν, «обоюдоострый, огненный, вечноживой перун». Но что показательно — молния названа ὑποεργόν, «подручным орудием», то есть даже традиционное оружие Зевса низведено до инструмента более общего начала. Второй, более важный образ: этим орудием бог направляет κοινὸν λόγον, «общее слово/разум», который «διὰ πάντων φοιτᾷ» — «проходит сквозь всё», смешиваясь с «большими и малыми огнями» (светилами). То есть управление миром понимается как разлитая по всей материи разумная сила, а не как воля, действующая извне. Отсюда и парадоксальная формула: ὡς τόσσος γεγαὼς, ὕπατος βασιλεὺς διὰ παντός — «столь великий, царь верховный — через всё». Царственность бога здесь не «над», а именно «сквозь» — одновременно трансцендентность (ὕπατος, «высочайший») и полная имманентность (διὰ παντός).

Центральный богословский узел текста — строки о причинности зла: οὐδέ τι γίγνεται ἔργον ἐπὶ χθονὶ σοῦ δίχα... πλὴν ὁπόσα ῥέζουσι κακοὶ σφετέρῃσιν ἀνοίαις — «ничто не совершается на земле без тебя... кроме того, что творят дурные по собственному неразумию». Провидение здесь заявлено практически абсолютным — но с единственным исключением, которое и составляет всё пространство этики: злые дела людей выведены из-под прямого авторства бога и приписаны их собственному ἄνοια — «безумию», отсутствию ума. При этом сразу добавлено, что даже это бог умеет «привести в порядок»: κοσμεῖν τὰ ἄκοσμα — «упорядочивать неупорядоченное», συνήρμοκας ἐσθλὰ κακοῖσιν — «сочетал воедино доброе со злым», так что в итоге получается ἕνα... λόγον αἰὲν ἐόντα — «один вечно сущий разум/закон» всего. Зло, таким образом, не самостоятельная сила, а частный сбой зрения — люди «бегут» от этого общего закона (ὃν φεύγοντες), не видя его и не слыша (οὔτ᾽ ἐσορῶσι... οὔτε κλύουσιν), и вместо этого гоняются за призрачными благами — славой, наживой, наслаждением.

Отдельная линия — родство человека с этим началом. ἐκ σοῦ γὰρ γένος ἐσμέν — «мы от тебя родом», и притом люди — единственные среди всего живого и ползающего по земле (ζώει τε καὶ ἕρπει θνήτ᾽ ἐπὶ γαῖαν), кто получил μίμημα ἑνὸς — «подобие/оттиск Единого». Это придаёт молитве не просто просительный, а именно родственный характер: обращение πάτερ в конце — не риторика, а следствие заявленного в начале γένος.

И характерно, о чём именно просят. Не о богатстве и не об удаче, а о γνώμη — о разумении, «на которое опираясь, ты сам правишь всем по справедливости (δίκης μέτα)». То есть просимое благо — это причастность к тому же самому рациональному и справедливому началу, которым правится космос: человек хочет не милости извне, а совпадения своего суждения с тем λόγος'ом, что уже пронизывает всё сущее. И финальная строка доводит эту мысль до предела: величайшая честь — «не мертвым, не богам» (οὔτε βροτοῖς... οὔτε θεοῖς) — иная, чем вечно воспевать κοινὸν νόμον. Даже боги (во множественном числе!) поставлены здесь ниже этого общего закона — а значит, «Зевс» гимна есть именно этот закон, а не персонаж традиционного пантеона, хотя и говорит с читателем на языке этого пантеона.